утрата друзей

Предупреждение: обильное использование нецензурной лексики.

[…] Грегори был первым, кому я рассказала о произошедшем, использовав само слово «изнасилование». Я не собиралась этого делать, но однажды он зашел ко мне в гости и спросил; «Как ты?» И это было для меня началом новой жизни – собственная квартира, мистера Флинта больше нет, и нет причин притворяться, так что я решила быть откровенной. Теперь до конца своих дней я могу быть честной с собой и другими. В общем, Грегори спросил, как я, и я ответила: «Не очень. Мне тут приходится разбираться с очень тяжелой х-ей». И Грегори, что непохоже на него, сказал: «Что там такое? Расскажи мне об этом. Давай выкладывай».

И я ему рассказала.

Я сказала, что в тот вечер, когда я сообщила мистеру Флинту, что хочу развода, он изнасиловал меня.

И я могла кричать. Могла сопротивляться. Много чего могла сделать. Все эти годы чтения материалов на тему изнасилования, изучение статистики, психологии, практических примеров. Я знала, что нужно было делать. Я знала, что нужно было кричать и бороться, и попытаться убежать. Я знала, что нужно было сообщить в полицию.

Но также я знала, что могу сделать ситуацию гораздо более тяжелой для самой себя. Если бы я закричала, он зажал бы мне рот. Если бы я начала драться, он бы мне врезал в ответ. Если бы я побежала, он бы за мной погнался. Я даже не имела понятия, какие законы относительно супружеского изнасилования действуют в этом штате. Так что смотри в окно, представь себе, что ты дерево, и скоро все закончится.

На следующий день он даже извинился. «Извини за вчерашнее». Я побоялась сказать то, что хотела, открыть двери своего сознания, за которыми билось слово «изнасилование». Вместо этого я осторожненько спросила, за что же он извиняется. «Ну как, ты же просила меня остановиться», — ответил он дипломатично. «Но я все равно продолжил». Я хотела сказать: «Ты же знаешь, как это называется, не так ли? Ты знаешь, какое слово существует для этого?» Но я не могла. Единственное, чего я хотела в тот момент – это выбраться оттуда живой и здоровой. Я не хотела произносить речи и отстаивать свои права, потребности и границы допустимого. На тот момент это были пустяковые заботы для легкомысленных людей. У меня не было роскоши распоряжаться собственным телом. Единственное, что еще оставалось в моем распоряжении, это моя жизнь, причем в самом буквальном смысле. Все, чего я хотела – это найти квартиру, запирающуюся на ключ, и мистер Флинт со своим «извини за вчерашнее» был главным препятствием на пути к этой цели.

Я попыталась объяснить Грегори, что все произошло не так, как это обычно представляется. Что не было драки и не было криков, но был отказ и было слово «нет», произнесенное несколько раз. Было лежание неподвижно в надежде, что он не сделает мне еще больнее, чем делает сейчас. И это не говоря уже о предыдущих годах, когда я говорила «да» только потому, что слишком боялась того, что последует за «нет».

И столь ясное и неоспоримое подтверждение моих страхов только сильнее убедило меня, что боязнь дать отпор была полностью обоснована. Что мой мозг и адреналин в моих жилах были совершенно правы: воспротивься я, и он заставил бы меня пожалеть об этом. Точно так же, как и во все предыдущие годы, я знала, что мое «нет» не означало, что секса не будет, оно означало, что будет изнасилование. Так что каждый раз я «выбирала» дать согласие. Пока в тот вечер это не стало тем, чем оно было и все годы до этого, только если раньше оно прикрывалось иллюзией добровольности и святостью брака, то теперь это стало местью и платой за мою свободу.

Я рассказала все это Грегори, и он явно почувствовал себя не в своей тарелке. Нервно заикаясь, он пробормотал что-то вроде «Ну-ну-ну, ты же сильная женщина и-и-и ты не должна позволить этому сломать тебя». Ладно, Грегори, я рассчитывала на что-то большее, но могу обойтись и этим. Ты просто не знаешь, что сказать и как вести себя, что ж, это тяжело переварить вот так сразу, и я не стану обижаться на тебя только из-за того, что ты не знаешь, как на это реагировать.

Он тут же сменил тему, и мы начали говорить о какой-то незначительной ерунде, как обычно. Но где-то глубоко про себя я подумала — и это нормально? Нужна ли мне такая дружба? С тем, кто даже не пожелал как-то отреагировать на тот факт, что я только что рассказала ему, что была изнасилована? Человеком, которого он знает? Человеком, с которым он тусовался только на прошлой неделе? […]

Грегори только что вернулся в город и остановился у своих родителей. Я спросила, ты что, собираешься жить у родителей? Не ли хочешь подыскать себе квартиру? Он сказал, да, да, я уже нашел себе местечко и даже того, с кем буду его снимать. О, здорово, сказала я. И с кем ты съезжаешься?

А, ну ты знаешь. С твоим бывшим мужем.

Со мной случился секундный приступ раскаленной добела ярости. В прямом смысле. Белый мир, белое лицо, все вокруг белое. В течение нескольких секунд я ничего не видела прямо перед собою. И я подумала, мне нужно сказать Грегори, вот прямо сейчас, какой же он говнюк. Нет, я не могу. Говнюк не является подходящим словом. Для этого вообще не существует слова. Даже слово «монстр» не охватывает этого. И тогда моя внутренняя тряпка сказала «может быть, он просто не понял, поговори с ним как взрослый человек, объясни, что он ранил твои чувства». И другая часть меня, эта раскаленная добела ярость, сказала: «Ну его на хуй. Почему я должна объяснять, насколько мерзкая штука изнасилование? Что он за великовозрастное дитя, которому нужно объяснять на пальцах очевидные вещи? Иди на хуй, Грегори»

Не знаю. Я все равно надеялась. Я все еще чувствую себя совершеннейшей идиоткой из-за этого. Я не хотела принять тот факт, что мне придется потерять друга из-за своего изнасилования. И что еще хуже, когда-то давно я любила Грегори. Любила так сильно, как только можно в моем положении. Он вытаскивал меня в город, покупал выпивку, разговаривая со мной, смотрел мне в глаза, не перебивал меня и иногда обнимал за плечи. Это было больше человеческого отношения, чем я получала от мистера Флинта. Так что да, я любила его. И я не говорю, что он ничем не лучше мистера Флинта, но если мой бывший муж мог сказать «ты попросила меня остановиться, но я все равно продолжил» и верить в то, что это не изнасилование, Грегори тоже мог так посчитать. Грегори мог сказать себе «Она же не попыталась отбиться. Она не сообщила в полицию. Она только сказала «нет». Вот и все. Это не изнасилование. Это не изнасилование потому, что, если это оно, я просто не знаю, что с этим делать». Ну что ж, некоторые из нас больше не могут позволить себе роскоши так думать.

Я отдалилась от него. Не звонила, не писала. Наконец, он нашел меня через Фейсбук. Гребаные социальные сети. Он сказал: «Мы же раньше общались. Мы были друзьями. Что случилось». Я сказала: «Знаешь что, чувак, я рассказала тебе, что была изнасилована, и ты сказал, что съезжаешься с ним. Или ты мне не веришь, или тебе все равно. И я не могу принять это. Мне нужны друзья получше тех, кто мне не верит или кому все равно. Мне нужны друзья, которым не приходится объяснять, что такое изнасилование».

Иногда я задаю себе вопрос, не запостить ли мне его ответ в надежде, что однажды он сам, или его девушка, наткнется на него, и ему станет невыносимо стыдно. Но это уравновешивается тем соображением, что я совершенно не хочу снова это перечитывать. Однако позвольте мне подытожить общий посыл: «Тебе нужно принять свою часть ответственности за разрушение ваших отношений», и «Если бы это действительно было изнасилованием, ты заявила бы о нем в полицию. Так что это не оно».

Я не знаю, почему именно реакция Грегори так меня задевает. Мой бойфренд однажды заметил, что я могу прямо сказать: «Ненавижу Грегори, этого ебаного ублюдка», но гораздо более сдержана по отношению к своему бывшему мужу. Леонард Коэн говорит, что для женщины признание ее ненависти – первый шаг на пути к исцелению. Я ненавижу Грегори. Я ненавижу его за то, что он сказал. Я ненавижу его за то, что он такой ходячий стереотип — этот вездесущий тип изо всех работ на тему изнасилования, которые мне когда-либо доводилось читать, который скорее назовет женщину шлюхой, чем жертвой. Я ненавижу его за то, что была так сильно к нему привязана, так мало получая взамен; за то, что он использовал кого-то настолько изголодавшегося по человеческому теплу, как я. За слова «Не позволяй этому сломать такого сильного человека, как ты», хотя как на самом деле он хотел сказать «Заткнись, заткнись, заткнись, не смей говорить мне об этом, я не хочу слышать об этом, никогда больше не говори мне о своих чувствах». Я хочу отомстить мистеру Флинту каким-то особенно зрелищным и до нелепого жестоким способом, как в комиксе – убить его из бластера, или воткнуть ему в шею вилку, или запереть его в морозильнике. С Грегори, я только хочу, чтобы ему было больно. Я хочу, чтобы он узнал, что такое боль, и неверие, и боль, и боль, и боль. Чтобы его предал любимый человек. Чтобы его использовали. Чтоб его пнули в трудную минуту.

Так почему же именно он вызывает во мне большую ярость, чем мой насильник?

До того, как это произошло со мной, у меня были ответы на все вопросы. Я всегда знала, как бы я действовала, как чувствовала бы себя, как разворачивались бы события. Помню, как я, переполненная праведным гневом, орала на Барсучку, когда та была изнасилована своим двоюродным братом: «Иди в полицию, иди в полицию». Она сказала: «Ты не знаешь, что это такое». «Мне наплевать, что это такое!» — ответила я. «Иди в полицию!»

Что ж, теперь я знаю. И чувствую себя отвратительно потому, что не смогла как следует поддержать ее в трудную минуту. Но я также понимаю и не виню себя за свой гнев, и страх, и негодование, и желание, чтобы мир наказал того парня. По крайней мере, я не собиралась переехать к нему. В любом случае, теперь я знаю, что слова «Я бы точно сопротивлялась. Я бы точно обратилась в полицию. Я бы точно написала об этом» ничего не стоят. Потому что тебе есть, что терять. Потому что у тебя есть друзья, и общие с ним друзья, и родственники. Потому что нужны деньги, и время, и силы. Потому что тебя ждет страх, и страх, и страх, и внезапное одиночество, и плевки — никто ведь не хочет верить, что их друг насильник. И ты потеряешь абсолютно все, с переворачивающей нутро болью, с жестоким и точным ударом, если только осмелишься открыть свой гребаный рот и заговорить об этом.

Что у нас там со статистикой? О, вот кое-что отсюда:

Для женщин риск подвергнуться сексуальному насилию в 10 раз выше, чем для мужчин (Общенациональный опрос с целью выявления масштабов криминальной виктимизации — National Crime Victimization Survey, 1997). Исследование, проведенное среди учащихся колледжа показало, что одна из пяти женщин в студенческом возрасте сообщила о пережитом принуждении к половому акту силой (Общенациональный опрос с целью изучения поведения, связанного с риском для здоровья среди студентов колледжа — National College Health Risk Behavior Survey, 1995). 22% всех женщин сказали, что были принуждены к совершению сексуальных действий против их воли, в то время, как только 3% мужчин признались в применении силы для принуждения женщины к половому сношению. (Laumann, 1994).

То есть да, о ужас, это понятно. Вы только посмотрите, как много женщин изнасиловано. Это так печально, качаем головой и разводим руками. Но давайте рассмотрим этот вопрос шире. Одна из пяти женщин, и в то же время только 3% мужчин признаются в применении силы. Вы же понимаете, что эти 3% не могут нести ответственность за все изнасилования. С такой статистикой, как одна из пяти, скорее всего, вы знакомы с женщиной, которая была изнасилована, даже если она вам об этом никогда не говорила. И с другой стороны, вероятнее всего, вы знакомы и с насильником. Если вы и думаете, что это не так, то только из-за того, что кто-то, как и я, побоялся рассказать вам об этом. И для этого страха есть более чем веские основания. Может быть, вы этого еще не знаете, но вероятность того, что вы скажете, что жертва сама виновата не меньше вероятности того, что вы ее поддержите. Не потому, что это действительно ее вина, и даже не потому, что вы на самом деле так думаете, а просто потому, что это легче, чем представить себе хоть на минуту хотя бы небольшую часть того, что творится у нее на душе, и как это изменило ее жизнь, и как мало в ее жизни осталось людей, которые не скажут, что это неправда или что убиваться не из-за чего.

Много лет назад я прочитала книгу под названием «Когнитивня терапия для жертв изнасилования» (Cognitive Processing Therapy for Rape Victims). Это был учебник для психотерапевтов, описывающий наиболее успешную модель лечения жертв изнасилования и сопровождающих этот вид травмы симптомов. В ней приводилось множество практических примеров. Одна женщина описала свой прогресс в терапии как выуживание из памяти множества мелких деталей. И не то чтобы они были так уж важны – вовсе необязательно помнить каждую незначительную подробность для преодоления последствий абьюза – но потому, что это был ее способ ухода от осознания реальности изнасилования. Она помнила, как друг ее бойфренда ухлестывал за нею, она помнила, как очутилась с ним в постели, но она совершенно вытеснила ту часть своих воспоминаний, в которых он ее избил и душил до тех пор, пока она не перестала сопротивляться. Потому что, если он ее не бил, то и изнасилования вроде как не было. Всему произошедшему можно было найти какое-то благовидное объяснение. Она сама захотела, а потом пожалела. Она спровоцировала его. Он чего-то недопонял. Но именно избиение расставило все по своим местам. Она знала, что дала согласие на секс только из страха, что он изобьет ее еще сильнее, а это означало изнасилование, без тени сомнения.

Иногда я задаюсь вопросом, не является ли моя зацикленность на Грегори чем-то по сути похожим. Я знаю, что сделал мистер Флинт. Я знаю, что он меня изнасиловал. И даже если почти в течение года после этого я не могла даже произнести само слово «изнасилование», в своих мыслях я точно знала, что это было именно оно. И только благополучно уйдя от него и ощутив себя в безопасности, я смогла признать, что да, это было изнасилование.

И в то же время, все предыдущие годы, проведенные с мистером Флинтом, все годы, когда я говорила «да» только потому, что боялась сказать «нет», все годы, когда я терпела разрывы и кровотечения, твердя себе, что это не я, я где-то далеко, что я что-то другое — все это привело меня к убежденности, что рано или поздно изнасилование все же произойдет. Это не было неожиданностью. Изнасилование стало кульминацией других видов насилия, которые он наваливал на меня год за годом. И хотя с одной стороны это было чем-то гораздо более ужасным, во многом это было все тем же самым. Мой муж хуево со мной обращается, ничего нового. О, все зашло еще дальше. Как я удивлена.

Однако необходимость принять тот факт, что кто-то из близких и очень дорогих мне людей предпочел общение с моим насильником общению со мной и сказал мне, что я сама все придумала, что это неправда, что это была моя вина… все это делает изнасилование более реальным, чем что бы то ни было другое. Я всегда знала в глубине души, что когда-нибудь подвергнусь изнасилованию. Это был вопрос времени. В определенном смысле, я даже испытала облегчение, что все обошлось без более серьезного физического насилия, травм, ЗППП или беременности. Но именно дружба с Грегори обернулась для меня серьезной травмой. Так что теперь до конца своей жизни я буду беспокоиться о том, кому я могу рассказать, кому могу довериться, кто мне поверит, а кто скажет, что я сама все придумала.

Раньше я могла общаться с самыми разными сомнительными людьми, замешанными в неблаговидных делишках – дилерами, наркоманами, подонками. Я всегда была способна игнорировать их худшие стороны – те, что заставляют меня сомневаться, стоит ли мир того, чтобы в нем жить, стоят ли люди того, чтобы даже разговаривать с ними. Больше я не могу этого делать. Конечно, в моей жизни будут люди, которым я об этом никогда не расскажу. Но около меня больше не будет людей, которым я не могу рассказать из-за неуверенности в том, что мне ответят. Я больше не могу находить извинений скрытой мизогинии, брошенным невзначай замечаниям о пьяных девках, которые сами напросились, сыпанью придуманной статистикой о ложных обвинениях в изнасиловании.

У меня просто нет выбора. Я больше не могу проигнорировать это, посмеяться и подумать про себя «какой тупица». Вместо этого я представляю себе, что бы сказал этот человек, узнай он правду обо мне. И это злит меня больше всего. Даже не то, что я сказала «нет» и это было проигнорировано. Это и так происходило годами. Но то, что моя жизнь безвозвратно изменилась, что есть шутки, которые мне больше не смешны, и люди, с которыми я больше не могу разговаривать, и друзья, которым я не могу доверять, и в этом я полностью лишена выбора. До конца жизни мне придется переживать, назовет ли кто-нибудь меня шлюхой за то, что мой муж меня изнасиловал. Мне нужно беспокоиться, и ждать, и присматриваться, и защищать себя от людей, которых при других обстоятельствах я бы назвала друзьями.

И это то, что делает изнасилование реальным.

Из комментариев:

Tokidoki: Я только что наткнулась на ваш пост. Мне так жаль. Я потеряла кучу друзей, когда бросила своего бывшего. Он преследовал меня, но это была моя вина, потому что я «разбила его сердце». И я пыталась нарыть грязи из нашего прошлого, чтобы отомстить ему, когда рассказала, что он меня изнасиловал.

Один парень «всего лишь» домогался меня. Я никогда не рассказывала об этом, пока этим летом серьезно не переговорила с ним. Мне пришлось бросить свой любимый курс и потерять друзей из-за этого. Все мне говорили, что я преувеличиваю и что я заслужила это тем, что сказала, что это было так же тяжело для меня, как и изнасилование. Потому что это «не одно и то же». Ну конечно, им же лучше знать, чем женщине, пережившей и то, и другое, они ведь менее «необъективны». Мне все еще приходится видеть их каждый день. Это довольно тяжело.

Спасибо вам за смелость и за то, что вы выразили то, что я сама не смогла бы выразить. Да, я ненавижу своего насильника, но еще сильнее я ненавижу всех тех, кто сказал ему, что это нормально. Что я стерва, что людям свойственно ошибаться, что он ведь не избил меня. Бля, теперь я все понимаю. Я пыталась объяснить им, но все, что получила в ответ, было «мне нужно больше информации» и «я не хочу становиться ни на чью сторону». Извините, но есть только один человек, совершивший преступление и только ОДИН из нас психологически травмирован. Как насчет того, чтобы для разнообразия помочь жертве? Люди.

Спасибо за пост.

mn: Спасибо за все сказанное. Это то, что я сама пережила, и узнать такую хуйню о своих так называемых друзьях было больнее, чем сам акт насилия. Узнать, что твои друзья считают тебя лгуньей, и что те, кто говорит, что верят тебе, продолжают общаться с ним, чтобы «не ссориться и не идти на конфликт» — это как получить пинок в живот. Я лучше буду одна, чем с людьми, оправдывающими сексуальное насилие.

Kristin: Боже, как мне это знакомо. Я была изнасилована в 17 лет своим бывшим бойфрендом, и моя лучшая подруга не только отказалась мне поверить, но и поставила меня в опасное положение, когда рассказала этому ублюдку, что я сказала, что он изнасиловал меня. Это было концом нашей дружбы.

Она связалась со мной в прошлом году, почти 15 лет спустя, чтобы извиниться передо мною и сказать, что тоже была изнасилована им после того, как они начали теснее общаться после моего изнасилования. Можете представить, насколько смешанными были мои чувства. Ужасная жалость к ней, и чувство вины за то, что не заявила в полицию и не спасла ее, и некоторое мстительное чувство за то, что она поверила не мне, а ему.
В общем, спасибо за то, что написали об этом. Люди нечасто говорят о потере друзей после изнасилования.

Реакция окружающих на изнасилование

Это началось как ответ на комментарий к моему последнему посту, из-за моей многоречивости быстро переросший во что-то слишком длинное.

Для введения в контекст, Грегори назвали говнюком.

Не то, чтобы я была с этим не согласна (он еще какой говнюк), но вообще-то я не думаю, что реакция Грегори хоть сколько-нибудь необычна для подобных случаев. В этой стране существуют очень противоречивые мнения относительного того, когда женщина может и когда не может отказать мужчине в сексе. Всегда присутствует какая-то ситуативная ерунда, определяющая, когда изнасилование посчитают совершенно и полностью неприемлемым, а когда решат, что это типа только слегка неприемлемо. Когда скажут, что это было простой ошибкой, а когда обвинят саму жертву. Вместо того, чтобы всегда, по умолчанию, на 100%, это считалось виной мужчины, вступившего в половое сношение с женщиной, сказавшей ему «нет». Существует совершенно конкретное определение изнасилования, и именно оно должно быть порогом принятия решения о виновности. И в то же время, представления общества о сексуальном насилии сильно от него отходят.

Уже в том, как средства массовой информации говорят о проблеме изнасилований, мы можем видеть амбивалентное отношение общества к ней. Но когда речь заходит о том, с кем ты знаком, вся эта путаница и сомнения возрастают в разы. И вместе с ними растет яростное желание верить в то, что твой друг ну никак не способен на подобное. Отчасти это связано с отношением к этому конкретному человеку – тебе не хочется верить в то, что он мог так поступить. И, как мне кажется, отчасти это происходит из-за того, что данная ситуация воспринимается, как насильственное и нежеланное вторжение в твою жизнь – это больше не нечто абстрактное, происходящее где-то там, с другими людьми. Это несчастье, ворвавшееся в твою жизнь, незваное и непрошенное. Мне кажется, что люди, знакомые одновременно и с насильником, и с жертвой, испытывают эмоции, очень похожие на эмоции жертвы изнасилования. Их жизнь, их личное пространство, их представления о мире были полностью перевернуты и признание и интегрирование этого в полной мере будет означать сейсмические изменения в самых близких и самых личных отношениях. Не говоря уже о том, что в их жизнь теперь навсегда вошло осознание того, что нечто ужасное, непредсказуемое и злое в любой момент может ворваться и разрушить их мир.

Жертвы изнасилования тоже проходят через стадию отрицания, однако у них нет счастливой возможности надолго в ней задерживаться, как у окружающих их людей. У них есть воспоминания, с которыми нужно как-то жить, и ПТСР, и какие-то физические последствия, и постоянный риск случайно столкнуться с насильником (поскольку большинство насильников знакомы со своими жертвами). Мне пришлось надолго «отложить» начать по-настоящему разбираться с последствиями изнасилования из-за необходимости сначала добиться от мистера Флинта подписи на бумагах о разводе во избежание долгих судебных разбирательств, а это значило личные встречи с ним. Я была бы просто не в состоянии делать это, если бы начала активно думать об изнасиловании, так что эти мысли оказались просто заперты где-то глубоко внутри. На тот момент для меня было гораздо важнее получить развод, чем заехать ему кулаком в лицо или начать избегать его.

Мне думается, что друзьям и родным жертвы тоже в конечном итоге приходится расставлять приоритеты подобным образом, но, в отличие от жертвы, они могут позволить более свинский список приоритетов. Как например, «я не могу поверить, что это настоящее изнасилование, потому что в противном случае мне придется полностью отказаться от общения с этим парнем. И вообще, что я скажу нашим общим друзьям?» И, поскольку у друзей и родных жертвы, скорее всего, не вызывает ужас одна мысль о возможной встрече с насильником, поскольку их не преследуют навязчивые мысли и воспоминания, поскольку у них не случается панических атак, им гораздо легче принять любое из тысяч предлагаемых нашей культурой оправданий и объяснений, почему это не настоящее изнасилование. Или почему это, возможно, и изнасилование, но не такое уж плохое. Или почему это изнасилование, но, по большому счету, никто не виноват.

Для того, чтобы делать это, необязательно быть плохим человеком. Достаточно быть самым обычным человеком, чувствующим себя в какой-то степени таким же напуганным, шокированным и беспомощным, как и жертва изнасилования. Потому что признание случившегося изнасилованием означает, что твой мир разлетится на куски.

Эта культура оставляет очень широкие возможности для оправданий изнасилования, и в этом пространстве, не желая того, могут затеряться и хорошие люди — просто потому, что им никогда не приходилось сталкиваться с этим лично. Я думаю, с учетом статистики «одна из пяти», того, как мало насильников оказываются осуждены и того, как часто сексуальное насилие становится предметом шуток, всем женщинам стоило бы очень серьезно к этому относиться – это касается их самым непосредственным образом. Но также я знаю, что даже будучи пламенной феминисткой и очень много зная о сексуальном насилии, раньше я не относилась к этому так серьезно, как сейчас. А стоило бы.

Почти все знакомые мне женщины либо были изнасилованы, либо подверглись другим видам сексуального насилия, так что я очень много читала об этом и всегда была очень сознательной в этом отношении. И даже несмотря на это, только пережив изнасилование, я стала замечать, как часто люди делают небрежные комментарии о пьяных женщинах, о шлюхах, о лгуньях, как часто фильмы и сериалы изображают ситуации, до боли напоминающие изнасилование как нечто совершенно нормальное, или изображают настоящее изнасилование как нечто сверхсексуальное, или показывают изнасилование, но не показывают его последствий для женщины (вводя его в сюжет лишь затем, чтобы обеспечить главного героя-мужчину героическим сюжетом и характером, вместо того, чтобы обеспечить женщину ПТСР до конца ее жизни).

Теперь мне приходится принимать подобное гораздо ближе к сердцу, чем я могла позволить себе раньше. Я и тогда могла заметить какие-то неприятные мне вещи, но мне казалось, что это не стоит того, чтобы расстраиваться или идти на конфликт. А теперь, когда я расстраиваюсь, когда я иду на конфликт, мне говорят, что это все моя травма или что я должна быть сильнее этого, или что я потеряла всякое чувство юмора, или еще что угодно — вместо того, чтобы раз и навсегда осознать, что КАЖДЫЙ должен расстраиваться из-за подобных вещей КАЖДЫЙ РАЗ. И НИЧЬИ дурацкие и оскорбительные комментарии, восхваляющие или оправдывающие изнасилования, не должны проходить незамеченными.

Но для этого нужно признать тот факт, что любая женщина является законной добычей для насильника в любое время, в любом месте, что она практически лишена какой-либо защиты или поддержки. Нужно представлять себе масштабы равнодушия общества к этой проблеме. А это значит испытывать гнев и бессилие, чувствовать свою беззащитность и одиночество. Это значит перестать доверять людям. Ну знаете. Как жертва изнасилования. Никто не хочет жить с таким.

И если вы живете в культуре, которая предлагает так много объяснений, почему изнасилование вообще-то не изнасилование, или почему изнасилование не так уж и страшно, или почему на самом деле изнасилования не так уж часты, становится слишком соблазнительно ухватиться за эти оправдания и защищаться ими от пугающей реальности. Даже если ты хороший человек.

Если ты можешь найти возможность не думать о том, что риск подвергнуться насилию поджидает тебя повсюду, постоянно; что близкие и любимые тобой женщины в любой момент могут быть оказаться жертвами чего-то страшного и разрушительного; что то, что ты считаешь ужасным злом, твой горячо любимый брат сделал только в прошлый вторник, тогда ты уж точно не захочешь принимать это близко к сердцу. Будь ты хорошим и благонамеренным человеком или полной мразью.

Я не пытаюсь защищать Грегори. Как я уже говорила, он всегда был говнюком. Но я и вправду не думаю, что такое положение вещей когда-нибудь начнет меняться – до тех пор, пока мы не начнем задумываться и анализировать его. А для этого я считаю необходимым понимание того, почему хорошие и порядочные люди будут отрицать изнасилования или избегать думать о них, как о чем-то реальном и затрагивающем их лично. И мы можем понастроить еще кучу кризисных центров, но до тех пор, пока мы не начнем сажать насильников в масштабах, сопоставимыми с масштабами распространенности изнасилований, до тех пор, пока мы не найдем способов более или менее надежно предотвращать изнасилования, это не более чем припарки мертвому.

И мне совсем не хотелось бы переключать внимание с того, куда оно должно быть направлено по сути – с предотвращения изнасилований и предоставления жертвам всесторонней и реальной поддержки. Однако, немного поразмыслив, я пришла к выводу, что мне бы очень хотелось видеть больше информации и поддержки для друзей и близких жертв изнасилования. Я понимаю, почему так получилось, но мне не понравилось, когда люди, поддерживающие меня, обращались с вопросами ко мне – как они должны вести себя? О чем они могут говорить? Кому они должны сообщить? Можно ли выказывать свой гнев? Я сама не знаю, как я хочу чувствовать или вести себя, о чем разговаривать, и мне было неловко говорить другим людям, как они должны реагировать на мое изнасилование. Но с другой стороны, к кому же им еще обращаться? Кто скажет им, что испытывать гнев совершенно нормально, что чувствовать себя подавленным совершенно нормально, что проходить через отрицание и говорить о своем недоверии (только не жертве) совершенно нормально? Я думаю, что предоставление какого-то консультирования и поддержки друзьям и близким жертвы очень поможет нам создать общество с полноценным реагированием на проблему изнасилований.

Авторка: Харриет Джейкобс (Harriet Jacobs)
Источник: Fugitivus.net
Перевод: void_hours
Редактура: frau_zapka

Поддержите наш проект: